Духовно-нравственный анализ музыки. Глава 2. Церковная и высокая светская культура

Пособие для студентов педвузов

Что главное в них сродно и различно?

Мир привык свое, мирское, мыслить в противопоставлении церковному. Это противно истине. Святым открывалось помазание Духа Святого и на творениях светского искусства. Светская жизнь висит на благодати Божией над адской бездной, даже когда отчаянно противится Удерживающему. "Все, что мы, люди, в этом мире пишем, все это (хотим мы того или не хотим) имеет отношение к богословию нашей веры... Мир богословствует, даже когда молчит о Боге и изгоняет Божию святыню из человечества. Я склонен считать и светскую литературу... родом богословия жизни и культуры", — писал выдающийся пастырь Церкви.¹

Если "духовный мир и есть реальность и сущность вещей"; если в духовности и состоит "rerum natura", как писал Византийский Старец начала XV века, то только духовный мир, стоящий вне ограничений, цепей и рамок вещного мира, может давать ему объяснение и смысл.

Как связаны две ветви культуры? Соотнести ли церковное пение с красотой Божией, а светскую музыку — с красотой тварного мира? Так полагает В.Мартынов.

Но не открылась ли и в светском искусстве — хоть в какой-то степени — красота первообразная?

На выставке детского рисунка под девизом: христианство задавило драгоценное языческое прошлое Руси, к нему надо вернуться, — что нарисовали самые маленькие? Вот Лада, богиня языческой "любви"... А рисунок, детски неловкий, умиляет смиренно-целомудренной неземной чистотой. Что открылось детскому взору? Неужто только красота человека? Тогда почему ничего подобного не находим мы во времена язычества? "Корень девства и неувядаемый цвет чистоты", Богородица дивным, непонятным образом напечатлелась в душе ребенка, которого хотели обмануть растлители духа. Сказались века христианской жизни народа!

Заостряя мысль, можно сказать, что и главный предмет гуманистических восторгов — белоснежная языческая Греция — в каком-то смысле есть порождение богооткровенной христианской веры: время убелило некогда ярко раскрашенные мраморные статуи, чистота христианской веры убелила дух (по сказанному: "для чистых все чисто" — Тит. 1:15).  Любуясь ее храмами, полезно все же вспомнить о запахе крови: даже и в пору наивысшего ее расцвета приносились человеческие жертвы!

Можно восхищаться мужественной простотой диких славян. Но захотели бы мы жить среди людей, в строительную жертву богам-демонам замуровывавших в стену младенцев? "Все прежнее изменено... Новая благодать Божия все плотское переменила на духовное, отерши так сказать Евангелием своим всю древность как бы губкою". ² "В конце X века вошли в купель святого крещения племена полян, древлян, кривичей, вятичей, радимичей и иных славян. Вышел из купели — русский народ, течение шести веков … вдумчиво и сосредоточенно размышлявший о месте Святой Руси в мироздании, пока, наконец, в царствование Иоанна IV не утвердился в своем национально-религиозном мировоззрении".³
 
А музыка? Потрясающей красоты анданте fis moll 23 фортепианного концерта Моцарта... Бесконечно нежная и целомудренная, сосредоточенно-отрешенная его возвышенность могла ли родиться в эпоху хищно-чувственных Афродит и Венер? О нет, это творение иной эпохи, иного человечества — омытого кровью Христа, познавшей преображение души, чтящего Матерь Божию и святых, отдавшего себя идеалу самоотреченной любви!

Невероятна мощь христианской традиции! Если б сохранилась древнегреческая музыка, то и она была бы преображена этой чистой преображающей силой христианства. Немногие сохранившиеся образцы подтверждают сказанное. Вот перед нами легкомысленная, судя по словам, песенка второго века, высеченная на надгробном памятнике (Сколия Сейкиля):

Пример

Смысл слов — пей и веселись, пока жив. Но сам напев в современном восприятии слышится по-иному: великая традиция христианства преображает легкомыслие в духовную легкость. Начальный скачок мелодии претворяется в невесомо-свободное возлетание души в прозрачную чистоту и небесную радость. Может ли современное ухо вычеркнуть из себя эту прозрачную чистоту квинты, которую вписала в себя через множество гениальных мелодий?

Бессмертная неотмирная красота христианской культуры покорила себе вселенную. Ведь не просто так весь мир на международных конкурсах играет концерты Моцарта и других композиторов. Индийские раги, японское искусство гагаку остались явлениями локальными. И в них свет, ибо, как доказал Тертуллиан анализом словоупотребления язычников, "всякая душа христианка". Но здесь — "Свет истинный, Который просвещает всякого человека, приходящего в мир" (Ин. 1:9). Вот и потянулись к красоте христианской культуры души-христианки со всех концов земли, даже и из тех мест, где сознание, казалось, было удержано в кругу понятий ветхой жизни.

В чем же тогда связь и различие богослужебного пения и светской высокой музыки? Где провести разграничительную линию между ними?

Такой критерий — в различии действий благодати, которая, будучи единой, по-разному живет в людях в соответствии с их духовным состоянием и характером деятельности в данный момент. Всякую душу она призывает к пиру веры, увлекая сердца красотою небесных истин. "Много званых" (Мф. 20:16; 22:14; Лк. 14:24)! Избранных же, откликнувшихся на призыв, обручивших себя Христу, получивших залог Духа для уверенности в спасении, — благодать просвещает, преображает, перерождает рождением свыше, усовершает, усыновляет, обоживает. Последнее — лишь в лоне Церкви, Тела Христова; токи преображающей благодати пронизывают и богослужебное пение. Начальная же, призывающая благодать, по мысли св. праведного Иоанна Кронштадтского и святителя Игнатия (Брянчанинова), струится и в произведениях светского искусства. Она-то и составляет сокровенное содержание серьезной музыки. Потому-то для оценки серьезной музыки используются и могут быть использованы полнее религиозные термины.

В призывающей благодати Божественное начало дивно сопряжено с человеческим. Призвание Божие предлагает человеку отнюдь не чуждое ему, а родное. То, что вложено в него как его сущность и энтелехия, как сокровеннейшая потребность жизни. То, без чего его нельзя назвать и человеком. Самая глубинная и высочайшая потребность человека — в бессмертии, в вечности, Истине, Красоте, Любви Божией, в Жизни преизбыточествующей, блаженной, святой. Потребность в Боге. Ее-то и распаляет серьезная музыка своей неотмирной красотой и высотой, рождая в слушателях тяготение к небесной вышине.

Отблеском Божией красоты светская музыка возбуждает духовную жажду, будучи не в силах ее удовлетворить, отчего в ее красоте возникает щемящая нотка: предчувствие недостижимости Бога в рамках светского искусства. "Созерцание идеальной красоты всегда рождает боль". "Должна быть еще другая, не знакомая мне жизнь, которая говорит языком книг, картин и музыки, будит во мне тревогу, манит меня", — говорит героиня Ремарка (Жизнь взаймы, М., 1960, с. 43). Откуда эта боль, эта тревога? Тревожат укоры совести: далека душа от Бога, не живет по заповедям, потому не имеет  мира, залога вечности.

Задача духовно-нравственного анализа и будет заключаться в том, чтобы увидеть, что именно влечет дух человеческий ввысь…  Это и есть анализ в исходном святоотеческом смысле слова: восхождение от видимых и слышимых образов к неизреченному Первообразу.

Поскольку светская культура выделилась из расцерковлявшейся церковной культуры, перестававшей быть "иконосферой" — окном в Божию реальность, то и начать анализ соотношений двух рукавов музыки гуманистической эпохи нужно с исторически и сущностно первичного.  

Сущность церковного пения. Понятие плиромности.

Какова последняя цель церковного пения? Если высокая светская музыка, дыша жаждой высоты, неотмирной красоты и наивысшего совершенства, в ответ получает в дар от Бога призывающую, привлекающую сердца благодать, то для богослужебного пения Церкви этого мало. Задача его — не призыв только, а осуществление вечной жизни с Богом. В таинствах Церкви меняется онтологический, бытийственный статус человека: из тления он возводится в нетление, становится чадом Божиим, — пропасть между Творцом и тварью уничтожена домостроительством спасающей Божией благодати!

Потому церковное пение и оцениваться должно в категориях онтологических — спасения, усыновления, обожения. Меньшим оно не может удовлетвориться.

Говорят: в нем важнее функция и слово, а пение лишь доносит текст. Это не так. Пение не безразлично для слова. Оно не может быть кривляющимся или агрессивным, как в рок-музыке. Не может быть и обыденным. А возвышенным, как в опере? Нет, это недостойно Слова. Слово-то — какое в Церкви?! "И Слово стало плотию, и обитало с нами, полное благодати и истины…" (Ин. 1:14). Благодать по гречески charis — красота, непостижимая любовь Божия.

Итак, церковно-певческая интонация должна соответствовать чистейшему невыразимо прекрасному Божественному слову. Это значит: она сама должна быть чудесной, дивной, небывалой. Так оно и есть, — и в этом нам предстоит убедиться.
Всякий церковный напев рождается из слова. Но не только из слова, сопряженного с ним, распеваемого текста, а из всей совокупности Священного Писания и Священного предания и из всего благодатно-духовного опыта Церкви. И он есть плод прямого научения от Святого Духа. Церковный напев, конечно же, отражает и более частное: например содержание конкретного момента службы (ектения, Херувимская, Тебе поем…), характер и ранг праздника из годового круга и др. Но эти разности накладываются на основу — способность интонации отображать сущность и дух христианства.

Назовем это свойство напева (отображение в нем всей полноты боговдохновенного опыта Церкви) плиромностью (греч. плирома — полнота).

Плиромность соделывается благодатью. По слову св. прав. Иоанна Кронштадтского "в молитвах и песнопениях церковных по всему их пространству движется Дух истины".⁴

Спасающая сила Христова и совершенства Божии отзываются в сердцах человеческих, благодатно преображаемых. Высшее содержание плиромной интонации есть Божественные совершенства, святость Божия. От святых отцов мы знаем, что Бог непостижим в Своем существе, постижим же в энергиях, действиях, причастиях. Благодать Святого Духа восторгает молящуюся душу к Богу. Приближая — преображает ее. Потому можно сказать, что содержанием плиромной интонации оказывается и преображение, освящение человека, а также и сам преображаемый человек, предстоящий пред Богом, усыновляемый и освящаемый, входящий в Царство Небесное. "Тому, кто с Богом беседует, нельзя не стать выше смерти и тления" (свт. Иоанн Златоуст).

В богослужебном пении — не настроения души, а святое устроение, присутствие силы Божией, преображающей все духовные силы. Онтологизм (действенная реальность) молитвенного пения свидетельствуется Библией. Израненные, в узах, с ногами, забитыми в колодки, Павел и Сила воспели молитвенную песнь Богу, — их пение тут же привлекло в темницу чудодейственную силу Божию, ослабели оковы и были они чудным образом освобождены из темницы; потрясенный тюремный страж крестился с домашними своими (Деян. 16:25).

Кратко сказать: содержание плиромной интонации со стороны Божественной — Христос, благодать Святого Духа, совершенства и святость Божия. Со стороны человеческой — небесный человек в нас, "сокровенный сердца человек в нетленной красоте кроткого и молчаливого духа" (1 Пет. 3:4), духовно-нравственное совершенство, союз добродетелей, соцветие даров Духа.

Живущая в Церкви благодать действует при этом не только через интонируемое слово, но и через само таинство соборности, таинство Церкви (по слову Господа: "Где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них" — Мф. 18:20), предполагает для каждого человека благодать крещения, миропомазания, исповеди, причастия. Это необходимое условие пре-ображающего действия церковного пения. Некрещенный и не живущий церковно человек не может ни спеть, ни правильно услышать церковное пение — будет петь и слышать материалистически или вообразительно-мечтательно. А в последнем пределе — святое слышание, когда "искровидное озарение многих божественных песней, пений и слов сольется в один светоч."⁵

Плиромная интонация содержит в себе чудо и потому превышает возможности человеческого восприятия; однако благодатью Божией постигается непостижимое.
Пред молитвенным пением человек вынужден смиряться, как и пред иконой: в ее непостижимом величии он удостоверяется, когда пытается выполнить его требования.

Всякий православный напев требует одномоментной сопряженности абсолютно несопрягаемого на душевном уровне.

Чудеса начинаются с покаяния. "Покайтесь, ибо приблизилось Царство Небесное", — говорит Господь (Мф. 4:17). Преображаемый человек — кающийся. Покаяние означает возвращение человека из противоестественного состояния греха в естественное состояние чистоты и смирения. И тогда от приблизившегося Царствия Небесного проливается в него понимание того, что на душевном уровне было для него абсолютно запредельно.

Вот пример совмещения несовместимого: слезное покаяние и хвала.⁶ Так слезно и одновременно с дерзновением любви молится царь Давид: "Помилуй мя Боже, по велицей милости Твоей" (Пс.50). Почему непременна хвала? Раз не хвалишь — значит не веришь, значит не доверяешь, значит, далек от любви, значит, сердце онтологически-бытийственно (пусть это и не осознается на психическом уровне) омрачено недовольством, ропотом, кощунственной хулой на бесконечную любовь Божию, хотящую всегда и в этот самый миг молитвы спасти тебя в вечности. А если не доверяешь и не любишь, а хулишь, — как смеешь надеяться на услышание и исполнение прошения?

Когда человек молится с напряженным желанием обрести истинную молитву, не замечая того, что уже имеет, и не благодаря за уже действующее в нем, пусть хотя бы и слабое желание молитвы, и тем самым приписывая это слабое желание себе, а не Богу, — тогда "он, уничтожая полученное им от Бога малое доброе устроение, бывает совершенно мертв... Не видящий веры, действующей в себе, приобрел веру противоположную — мертвую и безжизненную. Пусть даже и верующим не называется тот, который верует только бездоказательным словом, а не имеет веры в духе и исполнении заповедей".⁷ "Кто неблагодарен за малое, тот и в большем лжив и неправеден."⁸

Но проверим собственную духовную жизнь. Душе, плачущей о греховной отдаленности от Господа, — трудно хвалить Его. А полегчает — хвала сама летит из сердца. Зато неслышно подкрадывается окамененное нечувствие грехов. И так оба состояния чередуются, сблизить же их до одномоментности не удается, — ибо это мнимое покаяние и неискренняя хвала. А истинное покаяние и хвала всегда вместе.
Еще непостижимое духовное сочетание: страх Божий и умиление. Умиленного пения требует 75 правило VI Вселенского Собора. Умиление, по изъяснению св. Игнатия Брянчанинова, есть "ощущение обильной милости к себе и ко всему человечеству". Океан же благодати Божией изливается на человека смиренного, помнящего о смерти, суде, аде и рае, плачущего о грехах (по заповеди "Блаженны плачущие"). Умиление неотрывно от духовного плача: дверями покаяния приходит зрение грехов и страх Божий, а с ним — радость прощения и видение чистоты Божией, океана милости, составляющего тайну церковного умиления. Чудо преображения чувств вместе с преображаемым человеком дало миру христианство: "...изумляюсь тому, каким образом плач и, так называемая, печаль заключает в себе радость и веселие, как мед, заключается в соте"⁹.

"Каждый должен следить за собой и думать о том, чтобы не полагаться на одну надежду без плача по Богу и духовного смирения или на смиренномудрие и слезы без сопровождающих их духовной надежды и духовной радости". Признак же спасения, по святым отцам, — "радостотворный плач". Подобно воде, слезами он "гасит всякое пламя страстей, очищая душу от скверны, происходящей от них; но, как и огонь, присутствием Святого Духа оживотворяет, возжигает, объемлет и согревает сердце, воспламеняя его влечением и любовью к Богу". При зрении славы Божией "сердечное страдание превратится в радость и станет в нем бьющим источником, чувственно всегда изливающим реки слез, мысленно же — тишину, кротость и несказанную сладость, а также мужество и готовность свободно и беспрепятственно стремиться к полному послушанию заповедям Божиим".¹⁰

Заповедать нам одновременно непрестанный духовный плач (Мф. 5:4; Лк. 6:21)  и всегдашнюю совершенную неумирающую радость (Ин. 15:11; 16:24; 17:13; Флп. 4:4; 1 Фес. 5:16) — мог только Бог; Он же проливает в нас и само это неземное состояние. "Корни деревьев горьки, а плоды их весьма приятны. Так и печаль по Богу приносит нам великую радость" (св. Иоанн Златоуст) "Слезами отверзается дверь в страну утешения" (преп. Исаак Сирин).

Нигде в мире нет и не может быть ничего похожего, ибо если нет Воскресения, едкий запах тления просочится повсюду. Им ядовито пропитаны, например, рубаи Омара Хайяма, из-за сродности самочувствию советского человека выдержавшие огромное число изданий. И "мужественный" покой стоиков мертвенно-хладен и уныл пред лицом христианского мира души, осиянной зарей восшедшего над человечеством Солнца любви. В психологии гуманизма между радостью и печалью — "нейтральное" состояние, как бы среднеарифметический нуль. А в христианстве соединение плача и радости — не среднеарифметическое, а небывалое состояние! Преображение земного — вечной радостью, навсегда победившей смерть и ничем не победимой.

Таковы тайны кающегося сердца. Они возводят нас в еще более непостижимые состояния, где покаяние тает в океане света, милующей любви Божией.

Митрополит Вениамин (Федченков) обращает внимание на удивительный момент в центре всего богослужебного круга, в центральном моменте Евхаристического канона: Отец закалает Сына Своего Духом Святым, рукою священника, а Церковь отвечает радостью искупления. "Как совместить это? Да, совместилось... И именно так должно отвечать христианину на Искупительную Жертву, то есть главным образом хвалою благодарности, пе