«Жизнь происходит от слова…»
Из моей филологической библиотечки
1. Чиста молитва твоя
Поучение и послания древнерусским князьям киевского митрополита Никифора
(Издание подготовила Г. С. Баранкова. — М.: Ихтиос, 2005)
Обращение к истокам святоотеческой письменности и изучению потаенного наследия церковной культуры прошлого стало очевидной приметой нашего времени. Но есть в его древних страницах такие эпизоды, которые до сих пор не нашли достойного освещения и анализа. Один из них касается деятельности первых русских митрополитов-греков на Киевской земле, которые способствовали становлению богословской, а значит, и культурно-исторической мысли в эпоху домонгольской Руси.
Киевский митрополит Никифор (1104–1121) был главой Церкви при двух киевских князьях — Святополке Изяславиче (1050–1113) и Владимире Мономахе (1053–1125). О его жизни сохранились отрывочные сведения, но и они показательны. Г. С. Баранкова, подготовившая это издание к печати, пишет: «Не подлежит сомнению, что уже начало великокняжеской деятельности Владимира встретило одобрение Никифора. Летопись приводит данные о том, что при вступлении в Киев Владимира «усретоша же и митрополитъ Никифоръ съ епископы и со всими кияне с честью великою» (с. 10).
При митрополите Никифоре произошли знаменательные события в истории Киевской Руси: он был участником церемонии перенесения рак с телами первых русских святых Бориса и Глеба; по его инициативе были прославлены святые Земли Русской. Кроме прочего, он был и радетельным хозяином паствы: грамотно проводил духовное управление, искал возможные компромиссы в княжеских спорах, он стал и духовным наставником Владимира Мономаха. «Можно думать, — обоснованно пишет Г. С. Баранкова, — что в течение длительного 17-летнего пребывания на Руси Никифор все более проникался идеями и нуждами страны, в которой жил. Об этом в первую очередь свидетельствуют дошедшие до наших дней его произведения, в которых можно видеть не просто пастырские наставления, но и отклик митрополита на конкретно-исторические события и реалии того времени» (с. 12).
В предлагаемом сборнике, выпущенном в известной серии «Памятники церковной письменности», впервые в таком контексте осуществлено издание произведений митрополита Никифора: двух посланий князю Владимиру Мономаху о посте и воздержании чувств (1) и о вере латинской (2), а также «Поучения в неделю сыропустную» и «Послания Ярославу Святополчичу о ересях латинских» в трех редакциях. Издание текстов осуществлено в соответствие с нормами публикации исторических памятников и сопровождается переводом и указателями слов и форм; даются также палеографический и филологический комментарии текстов; в ряде случаев указывается на разночтения в списках источников. В «Приложении» опубликовано «Стязание с латиною» киевского митрополита Георгия. Ценным дополнением считаем фотографическое воспроизведение рукописей. В целом перед нами тщательно выполненное лингвистическое издание текстов, которое позволит их использовать в научной работе, богословской и исторической практике, а также, безусловно, иллюстрировать ими этапы становления и развития церковнославянского языка в процессе обучения в вузе.
Следует заметить, что тематически сочинения распадаются на два блока: «великопостные» и антилатинские. Первые приурочены к Великому посту и решают проблемы покаяния и очищения грехов, а также жизненные вопросы государственной политики (природа княжеской власти, власть духовная и светская и др.), вторые традиционно связаны с обличением латинства и полемикой с латинянами. «Исследователями установлено, что при характеристике княжеской власти Никифор отошел от византийского стереотипа и приблизился к древнерусской традиции, что дало возможность сравнить его позицию с взглядами первого русского митрополита Илариона» (с. 13). Что касается представления «латинских вин», то их изложение и обличение содержалось уже в Повести временных лет и в сочинениях Феодосия Печерского. Здесь эта проблематика была продолжена и в «Послании о ересях латинских».
В научной точки зрения большой интерес представляет не только грамотная публикация текстов посланий и их списков, но и исследования Г. С. Баранковой о языке и стиле этих произведений. Здесь дискуссионным остается вопрос о том, на каком языке писал Никифор. Дело в том, что в тот период (XI–XIII вв.) греческий язык «постепенно выходил из употребления в княжеской и духовной среде» (с. 75). Связанно это было отчасти и с тем, что назревал разрыв между высшим духовенством и рядовыми священниками, между духовной властью и светской, между паствой и ее окормителями. По свидетельству Г. С. Баранковой, митрополит сам обратил внимание на эту проблему. В то же время он прожил на Руси 17 лет — это достаточный срок для овладения основами славянской речи. Но, как полагает, составитель, «вероятнее все же, что… перевод он поручал своим помощникам» (с. 76). Значит, еще в первые века христианства при митрополичьей кафедре в Киеве могла быть собственная переводческая школа (с. 78). Другой вопрос, возникающий в этом отношении, связан с признанием «права использования национального славянского языка (курсив наш. — О. Н.) в литургии», о чем сказано в Послании к князю Ярославу Святополчичу (с. 79). Г. С. Баранкова приходит к такому заключению: «… можно констатировать, что в своих языковых представлениях Никифор отходит от позиции, существовавшей в Византии, и приспосабливает свои взгляды к новым конкретно-историческим и социальным условиям Древней Руси» (там же).
В книге содержится также анализ лексических особенностей произведений Никифора, среди которых Г. С. Баранкова выделяет, в частности, наличие окказионализмов. В их числе, например, прилагательное прогрЪховьныи, лексемы огнити, подавание, рековати, споминатель и др. Ученый полагает, что сохранившиеся в текстах сочинений восточнославянизмы свидетельствуют о древности перевода (с. 87): бобровина, скотьница, сиротинъ и др. В целом язык произведений Никифора (в переводных вариантах) не статичен и содержит разные данные, по которым можно проследить и другие особенности древних текстов: византийские и греческие заимствования, наличие тематических групп и др. По мнению автора аналитических статей, «в настоящее время древнерусские переводы сочинений киевского митрополита практические не привлекались для лингвистического — курсив наш. — О. Н.).
Указанные источники имеют не только большую богословскую ценность и позволяют судить об уровне церковного учительного красноречия того времени. Это — исключительно ценные книжные памятники, говорящие о литературных достоинствах самого автора, его словесных и художественных предпочтениях. И хотя изданные произведения принадлежали перу митрополита-грека, недостаточно владевшего витиеватостью славянского слога и признававшегося по этой причине в своей вынужденной «немоте», Г. С. Баранкова заявляет: «Но нет, не «безгласен» стоял перед своей паствой киевский митрополит: его произведения вызывают восхищение и сейчас, а «Послание Владимиру Мономаху о посте и воздержании чувств» еще в XIX в. было признано нашими учеными и богословами одним из лучших произведений древнерусской словесности» (с. 8). Есть еще одно свойство сочинений митрополита Никифора, подмеченное составителем этой книги: хотя вероятнее всего иерарх писал свои послания по-гречески, они были переведены в его время на церковнославянский язык. «Высокое качество этих переводов, — пишет далее Г. С. Баранкова, — свидетельство культурного (курсив наш. — О. Н.) расцвета древнерусского общества домонгольского периода» (там же).
Мы знаем, как ценны собираемые по крупицам произведения первых веков русской книжности, как интересные и важные языковые и исторические факты они несут в себе. Данная книга — научное издание сочинений митрополита Никифора — еще раз подтверждает мысль о необходимости воскрешения забытого и во многом неизвестного наследия Киевской Руси. Составитель, редактор и комментатор этого издания проделал огромную текстологическую работу, благодаря чему мы имеем возможность увидеть подлинный лик творений Никифора и ту безыскусную правду, которой питались первые русские книжники в поисках духовных и культурных ценностей. В этом смысле сказанные самим митрополитом слова «Труды рождают славу, дела приносят венцы» есть признание заслуг всех знаменитых и безызвестных книжников, творивших в эпоху первых веков христианства Киевской Руси.
2. В. Д. Бондалетов. В. И. Даль и тайные языки в России
(М.: Наука: Флинта, 2004)
История изучения народного «тайноречия» занимает в России уже несколько веков: от первых опытов систематизации «офенского» и других тайных языков в Словаре П. С. Палласа XVIII в. до обстоятельных научных исследований XX столетия. К этой проблематике обращались такие выдающиеся филологи-просветители, как И. И. Срезневский, В. Н. Добровольский, А. О. Подвысоцкий и, конечно же, В. И. Даль.
Нет такого человека в нашей стране, который не знал бы имени великого соотечественника — автора самого полного в XIX в. «Толкового словаря живого великорусского языка». Будучи страстным любителем обиходной речи, собирателем говоров, В. И. Даль не мог не обратить внимания на такую особенность простонародной словесности: в одних районах окают, в других — акают. Но встречались и такие «путники»: торговцы, ремесленники (портные, шерстобиты, коновалы), нищие, — которые владели своим особым языком, не похожим на естественную народную речь. На первый взгляд, это какая-то «тарабарщина», не имеющая никакого смысла. Вот один такой фрагмент, воспроизводимый по записям В. И. Даля: «Ховряк, подвандай масу бухарничек гомыры, почунаюсь перед басвою». Этот «офенский разговор» переводится так: «Барин, поднеси рюмку водки, поклонюсь перед тобою». Но здесь есть другой смысл: по возможности скрыть истинное значение слова и намерение его интерпретатора, завуалировать его набором непонятных сочетаний. Спрашивается: а для чего это было необходимо делать? Тайноречие — это искусственно созданный профессиональный язык, позволявший своим отличать чужого, засекретить нужную информацию, предназначавшуюся только для представителей одного «клана». Но и здесь, как видно даже из этого небольшого отрывка, не все слова нерусские, например, фигурирует предлог перед с тем же значением, с которым он употребляется и в литературной речи.
Итак, «офенское наречие» использовалось прежде всего с целью конспирации. В. И. Даль, конечно же, обратил внимание на эту уникальную особенность человеческого общежития, диктовавшего создание другого языка. В течение долгой жизни он собирал такие словечки, обрабатывал их, определял ареалы распространения народной словесности, получившей в науке название арго. Этой деятельностью в XIX в. заинтересовались и официальные власти, подозревавшие раскольников в их противоправных действия. Эти «апостолы старообрядцества» якобы тоже имели своя язык, установить который было еще одним поводом повышенного интереса к данной проблематике.
Обо всем этом, но не только повествует недавно вышедшая в издательствах «Флинта» и «Наука» книга крупнейшего отечественного ученого-социолингвиста профессора В. Д. Бондалетова, который без малого 50 лет посвятил изучению русских народных говоров и поискам «странных языков». Очевидным достоинством книги является глубокий историко-культурный комментарий, освящающий этапы изучения арго в русской традиции, отношения к нему ученых прошлого и настоящего, введение в структуру книги фрагментов писем и литературных сочинений писателей.
Но самое ценное в книге — публикация уникальных рукописных лексиконов В. И. Даля, отразивших своеобразную ипостась его творчества, Именно ее и приоткрыл В. Д. Бондалетов, обнародовав источники исключительной культурной и научной ценности: «Словарь офенского языка», «Русско-офенский словарь», «Словарь тайных слов шерстобитов», «Словарь петербургских мазуриков». Насколько содержательны эти лексиконы, можно судить хотя бы по одному из них — «Русско-офенскому словарю», насчитывающему более пяти тысяч слов. Публикатор намеренно ушел от «популярного» упрощения графики и дает словник в том виде, в каком его оформил сам В. И. Даль. Причем В. Д. Бондалетов предпослал публикации объемное введение, разросшееся более чем на половину книги и хорошо объясняющее суть вопроса. Вот некоторые из тех тайных словечек:
Распустить — Разчустить
Распутный — Навренникъ
Растащить — расхаимать
Растопить — разщолпить (с. 417).
Непосвященному читателю может показаться, на первый взгляд, что арго и жаргон — одно и то же. Так зачем же снова поднимать этот злободневный вопрос в печати, набивший оскомину поборникам родной словесности? Ведь засилье нелитературной речи, хлынувшее в средства массовой информации, итак поглотило бóльшую часть молодежи, а всевозможные словари жаргонов теперь уверенно лидируют в рейтингах популярности и порой стоят на одной полке с книгами Пушкина, классической литературой, даже учебниками (!). Однако книга проф. В. Д. Бондалетова — не реклама антикультурной речи и не пропаганда жаргона, а глубокое и осмысленное исследование истории бытования тайных языков в России. К слову сказать, даже писатели XIX в. находили возможным использовать народный словесный опыт в своих произведениях. Так, о существовании торговцев-коробейников многие знают лишь по поэме Н. А. Некрасова «Коробейники». Одним словом, книга В. Д. Бондалетова — это памятник русской традиционной культуре, необычной, яркой, особенной, но исключительно колоритной и в основе своей имеющей социальные мотивы.
В. Д. Бондалетов как бы перекликается с Далем, а главное титаническими усилиями смог воскресить забытое, «потаенное» наследие великого лексикографа и писателя, который под пером современного ученого зазвучал в новых красках, раскрылся с другой стороны.
Эта книга — не только новый научный эксперимент. Мы можем назвать ее энциклопедией «тайноречия». С другой стороны, живость изложения, искренняя любовь автора к своему предмету и желание посвятить в его тайны вдумчивых читателей позволяет окунуться в особый мир шерстобитов и «челночников» прошлого, понять их быт и культуру, языковые традиции.
Таким образом, что в копилку отечественного «далеведения» внесен еще один оригинальный и, вне сомнения, исключительно ценный труд.
3. В. В. Колесов «Жизнь происходит от слова…»
(СПб., 1999)
Многомерность ощущения «лингвистического времени» – характерная примета наших дней. Все чаще и чаще появляются книги, в основу которых положено не «орудийное» осмысление языка, а временное, историческое, духовное. И в этом отношении работа В.В.Колесова, выпущенная издательством «Златоуст» (СПб., 1999), весьма симптоматична. Ее автор приоткрывает иные горизонты «цивилизационного пространства», а история русского литературного языка рассматривается им в русле традиционной русской духовности и культуры. К слову сказать, серия «Язык и время», в которой издана рецензируемая книга, заполняет почти пустующую лакуну той философски-филологической грани бытия, что издавна присутствовала в характере и быте русского человека, с его особым мироощущением, ценностями, богатым, подчас неподдающимся строгому анализу, внутренним миром и своей «философией жизни». Следует отметить, что это вторая книга в данной серии (первая вышла в свет несколькими месяцами ранее и хорошо известна читателям – это монография В.Г.Костомарова «Языковой вкус эпохи»). Судя по замыслу издательства, эта серия и в дальнейшем намерена пополняться «размышлениями» (как кажется, наиболее удачный жанр научной полемики) о русском языке и культуре на пороге нового тысячелетия ведущих специалистов - русистов, культурологов и известных педагогов – преподавателей высшей школы. Так, готовятся к изданию работы С.Г.Тер-Минасовой, Ю.Н.Караулова, А.М.Панченко.
Книга же В.В.Колесова для нас существенна еще и потому, что ее автор – крупный ученый, знаток русской и славянской акцентологии, историк русского языка - обратился к другой стороне «филологического мироздания», выраженной им в четырех тезисах, составляющих одноименные разделы книги: Язык – Ментальность – Культура – Ситуация. Характерно и высказывание М.Пришвина, помещенное автором в заглавие своей книги. Оно как бы напоминает нашим современникам, что в основе всех форм творческой жизнедеятельности человека лежат не опустошенные и безликие слова, а содержательное, мудрое, звучащее Слово, которое невозможно воспринять и осмыслить только в одном поуровневом пространстве. У него есть еще иная, особая ипостась – Логос, обеспечивающая непрерывное созидание и воспроизведение мысли, предохраняющая ее от воздействия чужеродных влияний и ультрамодных наслоений, сохраняя таким образом «лингвобаланс» в системе нашей культуры. И здесь как раз временнóе – едва ли не единственный критерий. Во вступительной части В.В.Колесов об этом пишет: «Человечество в своем развитии долго было озабочено материальным интересом, и время для него стало средством накопления известной суммы «добра» – вещей. Так возникла цивилизация. Затем, озаботясь проблемой истинности, человечество много размышляло над тем, что оно в конце концов сотворяло, и это стало способом собирания мыслей. Так создавалась культура. Сегодня мы увидели, что кроме вещей и идей есть еще и слово, язык, в который вмещается все: и идеи, и вещи. Наступило время языка – в философии, в культуре, в ментальности» (с. 3).
Представляя свои «тезисы о русском языке», В.В.Колесов полагает, что «в каждой развитой и богатой культурной среде существуют в неслиянном единстве как бы сразу «три языка»:
- русский язык как система – категория этническая, следовательно, представленная психологически;
- русский литературный язык как норма – категория социальная, представленная логически;
- язык русской литературы как стиль – категория культурная по преимуществу, а потому оправданно эстетическая» (с. 7).
Каждый из них ориентирован на «разные содержательные формы словесного знака», который не является статичным и изменяется «в зависимости от культурных переживаний использующего его народа» (с. 8). С течением времени происходит трансформация не только языкового фонда, но и всей социокультурной системы, в которой бытует слово. Заданность развития языка, предопределенная его древними формами, на современном этапе сменилась новыми установками, «образцовыми» текстами, которые подчас не имеют ничего общего с языковой и культурной традицией народа, а потому разрушительно влияют на языковое сознание народа. Эта, в известной мере, прерванность в «языковом течении» вызвала и основной парадокс русского языка конца XX века. По мнению В.В.Колесова, он заключается в том, «что завершили свое развитие основные тенденции, заданные еще старорусским языком эпохи позднего Средневековья» (с. 9). Из них наиболее существенными, по мысли автора книги, являются такие:
1) завершенность формирования языковых парадигм;
2) предельная степень развития категориальных компонентов языка;
3) наивысшее развитие получили содержательные формы слова;
4) «обозначилось четкое противостояние между системой и нормой», между текстом и языком (с. 9-10) и др.
Иначе говоря, системность языковой структуры «оказалась наивысшей за всю историю русского языка» (с. 9). Все эти факторы, а также определенные затруднения, которые испытывает лингвистика на современном этапе в своем продвижении вглубь предмета исследования языка, свидетельствую о том, что нет четкой программы восприятия действительности средствами языка, все по-прежнему зиждется на старых, утвердившихся критериях оценки и постулатах. В связи с этим В.В.Колесов справедливо замечает: «…следует определить смысл происходящих в языке изменений, чтобы составить эквивалентную реальности и объективную программу дальнейших исследований. В этом долг языковеда перед будущим» (с. 11).
Для определения стратегии важно уяснение такого центрального положения, как функция и норма в литературном языке. Здесь вновь возникает противостояние между различными школами, каждая из которых в поисках «главенства» трактует литературный язык по-своему. В.В.Колесов хорошо это понимает и отстаивает, на наш взгляд, наиболее приемлемую линию, подкрепленную живой традицией многовекового развития языка. «Теоретическое языкознание, - полагает он, - создает свои мифы на логических основаниях и потому совершает логические ошибки. Проблема «литературного языка», несомненно, историческая проблема, поскольку и категория «литературный язык» – конкретная историческая категория. Литературного языка, - пишет далее В.В.Колесов, - как такового когда-то (и притом сравнительно недавно) не было – и литературного языка в скором времени также не будет, поскольку в принципе не станет других форм коллективного общения на родном языке. Это ли не доказательство его исторической предельности?» (с. 18). Интересные размышления содержатся в кратком историческом обзоре тенденция литературного языка в прошлые века. Так, в среднерусский период, - считает ученый. – в разное время вариативность наличных языковых средств определялась зависимостью от ж а н р а, с XVIII века – зависимостью от с т и л я, в наше время она определяется зависимостью от ф у н к ц и и» (с. 22). Вывод, к которому приходит В.В.Колесов в этой части, подтверждает иерархичность и последовательность развития и смены содержательно-ориентированных показателей языка. Он пишет: «…литературный язык – функция национального языка, и его совершенствование определяется развитием нации. Функция же на каждом историческом отрезке развития литературного языка определяется нормой, т.е. «нормальным», в нашем случае – общерусским в проявлениях языковой структуры на данном отрезке его развития. Норма как динамический процесс есть выбор инварианта из многих вариантов, выработанных системой в ее развитии…» (с. 24). Весьма существенным признаком обстоятельством является объективное, социально и культурно значимое определение состояния литературного языка и критериев установления самой нормы. В.В.Колесов обоснованно полагает, что «нормативность литературного языка не бесконечна, но она всегда определяется объективной установкой системы (курсив наш. – О.Н.) и правилом выбора среднего стиля, который всегда и есть норма; личный вкус и симпатии нормализатора здесь не имеют цены» (с. 25).
Весьма интересны и другие главы первого раздела книги: «Социолингвистические аспекты изменения современного русского языка», «Устная речь на письме», «Слово и Дело Александра Пушкина».
Вторая часть «Ментальность» обращает на себя внимание прежде всего постановкой проблемы русской ментальности и уточнением той «неразберихи», которая творится уже несколько лет не только в обиходе и публицистике, но даже и на страницах научных изданий, где очень вольно и некорректно трактуют это понятие. В.В.Колесов его определяет так: «Ментальность есть миросозерцание в категориях и формах родного языка, соединяющее в процессе познания интеллектуальные, духовные и волевые качества национального характера в типичных его проявлениях» (с. 81). Далее автор поясняет: «Язык воплощает и национальный характер, и национальную идею, и национальные идеалы, которые в законченном их виде могут быть представлены в традиционных символах данной культуры» (там же). В.В.Колесов приводит любопытный пример искаженного понимания модных слов и пропаганды стоящих за ними понятий: «Например, московский мэр Лужков (1998) говорит о «российской национальной идее», что сразу же свидетельствует об эклектизме всех его суждений, связанных с темой. Идеи, - продолжает далее В.В.Колесов, - могут быть «русскими» (о «русской идее» говорил уже Достоевский), но не существует «Российской идеи», как нет и «российской нации» или «российского языка»…» (с. 82). По мнению ученого, «ошибочным было бы сводить ментальность только к совокупности устойчивых символов данной культуры. Словесный знак скрывает в себе самые различные оттенки выражения мысли (в значении mens, mentis), и не только символы, но также образы, понятия, мифы и пр.» (с. 81). Размышления В.В.Колесова в какой-то мере созвучны разработкам Д.С.Лихачева, Н.И.Толстого, Ю.С.Степанова в области выделения «единицы ментальности» – концепта культуры. Однако в его суждениях есть и полемические тезисы, вызванные собственным пониманием «предмета – действия – признака» эпохи, в ментальности которой уживаются когда-то преданные забвению христианские истины (а для русской ментальности они особенно значимы и проявляются как раз в слове). В.В.Колесова отличает здесь, как и во всех его работах, ответственное отношение к изображаемому событию, к тексту и его носителю, который и является выразителем концептов данной культуры и ее ментального строя. Раскрывает это понятие ученый в небольших очерках, емко и пронзительно сообщающих нам о трагической взаимосвязи происходящих в современном обществе процессов интеллектуального разложения с катаклизмами иного порядка – экономикой, политикой и т.д. Заслуживают внимательного прочтения и осмысления главы этого раздела: «Богословие – философия – наука», «Философия и лингвистика», «Университетская филология и проблемы христианской культуры на Руси», «Отражение русской ментальности в слове», «Русская ментальность и развитие русского языка», «Покушение на русскую ментальность, «Ментальные характеристики русского слова в языке и в философской интуиции (честь и совесть)», «Душа и личность».
«Тезисами о русской культуре» открывается третья часть книги, имеющая подзаголовок «Культура». В.В.Колесов полагает, что «культура триедина как традиция, как система ценностей и как модели поведения» (с. 180). Культура противопоставлена цивилизации «по признакам «внутреннее – внешнее», «религиозно-духовное – материальное», «логос – рацио», «символизм – прагматизм», «индивидуальное – социальное» …и т.д.» (с. 181). Естественно, что язык нельзя рассматривать вне рамок национальной культуры. «В оценке любого языка, - пишет В.В.Колесов, - следует принимать во внимание и социальную значимость словесного знака, и его нормативный ранг, и даже его роль как факта и фактора культуры» (с. 182). Ученый приводит такой пример изменения социальной изменчивости термина, а за ним, как следствие, и внутреннего образа слова: «Если жалованье обозначает форму пожалования сверху, то слово получка отражает уже отношение к расчету со стороны зарабатывающего: он находится в центре операции; к тому же на руки он именно получает часть заработанного, не все» (с. 183).
В.В.Колесов останавливается и на такой проблеме, как семантическое и национально-культурное поле термина. Он справедливо считает: «Интеллектуализирующие тенденции современного общества проявляют себя и в языке, но было бы опасно в толковании слова и текста пойти только за логикой смысла в пользу научного термина и отказаться от национальных компонентов словесного знака. Именно на них, - полагает автор книги, – основаны образцовые тексты, соединяющие нас с культурой предков, именно на них держится весь массив художественной литературы, которая может стать непонятной без образной силы коренного русского слова» (с. 205). И далее: «Нельзя допустить, чтобы наше время в погоне за точностью и однозначностью термина лишило потомков символической глубины русского слова. Если угодно, - заключает В.В.Колесов, - это также проблема экологии, экологии национальной культуры» (с. 205).
Мы обратили внимание также на главу «Язык и культура современной интеллигенции». И здесь автор пытается разобраться в причинах духовной деградации, казалось бы, самого «культурного» класса. «Исчезает иерархия ценностей, - пишет В.В.Колесов, - на которых крепится культура. Потому что уплощение (так у В.В.Колесова. – О.Н.) всех и всего до уровня «понятия» ведет к разрушению смысла – происходит то, что физики называют тепловой смертью. Культура перегрелась» (с. 208). Изменилось и само отношение к интеллигенции, ее, так сказать, удельный вес. «…интеллигенция вовсе не «прослойка», потому что прослойка так же вещна и даже телесна, как всякий прочий «класс». Интеллигенция – связь, отношение, это крепи духовного, культурного, во многом идеального единства» (с. 209). «Собирая» и оценивая признаки современной интеллигенции, В.В.Колесов приходит к выводу, что в ее составе не осталось «ни одного интеллигента, способного соответствовать высоким критериям уже давно сложившегося идеала хорошего человека – доброго человека русских летописей. Но странное дело: интеллигентов нет – интеллигенция, понятая как идея, остается» (с. 210). Язык – культура – интеллигенция, по мнению ученого, - соотносительные, тесно связанные друг с другом явления. «Семантический треугольник, - пишет он, - предполагает связь слова одновременно с идеей вещи (значением слова) и с вещью, которая составляет смысл слова. Слово языка – идея культуры – феномен интеллигенции» (с. 213). Рассуждая о проблемах взаимодействия этих компонентов, автор приходит к выводу о том, что «действие в слове и есть культура. Творчество в слове и есть интеллигенция» (с. 227). «Язык, - заключет В.В.Колесов. – единственная сила, которая еще осталась у нас как возможность развития культуры. Не «государственный» и даже не «литературный» (в других странах он откровенно называется стандартным языком), а – русский язык как система концептуальных ценностей, накопленных предками. Это та интеллектуальная сила, которая собиралась ими в течение веков в зоне, как теперь говорят, ноосферы – общего мыслительного пространства, овеществляемого в категориях и формах родного языка» (с. 226).
Завершается глава показательным для состояния современной языковой культуры явлением, названным В.В.Колесовым так: «Синтаксис превербов как формула новой ментальности». «Поразительно много появилось слов с превербами типа авиа-, авто-, видео-, кино- и пр.» (с. 237). «Что такое, - недоумевает далее автор, - кинобалет, видеобалет, телебалет, кинобоевик, видеобоевик, телебоевик…, одиноково видео- /теле-/ кино- -герой, -драма, -жанр, -индустрия, -клуб, -новелла, -поэма, -портрет и десятки иных?.. Высокий стиль речений только подчеркивает пустоту содержания…» с. 258).
Заключительная глава книги «Ситуация» решает проблемы этики научных исследований и преемственности традиций. Автор обсуждает теоретические проблемы прикладной русистики, говорит о дисциплинах исторического цикла в университетских курсах. Эта часть наиболее полемическая, так как наряду с идеями в филологической области В.В.Колесов обнажает безыдейность ее наиболее «ярких» представителей, решающих «по-новому», делающих «открытия», по сути дела пренебрегая истоками и историей русского языкознания. Но то отдельная дискуссия.
В заключение необходимо отметить образцовое, гармоничное оформление серии «Язык и время», в которой вышла книга В.В.Колесова и, конечно же, просветительское назначение самой книги, имеющей не натянуто академический, а научно-популярный жанр, значит, ее автор, размышляя о языке, призывает и нас, читателей, остановиться, подумать о самой сокровенной национальной ценности – родном языке.
4. В. В. Колесов «Философия русского слова»
(СПб., 2002)
Новая книга профессора Санкт-Петербургского государственного университета Владимира Колесова посвящена осмыслению русского слова в национальной философской и духовной традиции, но не только. Исследование идет в трехсторонней плоскости: слово — идея — вещь, и опирается на ставшую популярной в последние годы в России идею концептуального описания слова, понимание его как образа, символа, ментального знака. Все это, разумеется, идет в русле и европейской традиции, как христианско-философской, так и сугубо лингвистической. Достаточно назвать таких деятелей древнего и нового времени, как Аристотель, св. Иоанн Дамаскин и Ф. И. Буслаев, А. А. Потебня, А. Ф. Лосев и многих других, — станет понятно, что проблемная сторона вопроса имеет тысячелетнюю далеко не простую историю и едва ли может оцениваться с только с одной позиции.
Автора прежде всего интересует историческое развитие концепта, которое представлено им в такой триаде: Знание: теория слова (conceptio) — часть I; Со-знание: развитие conceptum’a — часть II; О-со-знание: история концепта — часть III. Сообразно этому плану, в первой части книги “излагается знание о концепте, достигнутое современной наукой, вторая посвящена “рассмотрению исторических предпосылок ментализации, начавшейся с принятием христианства” (с. 5), а третья изучает “историю рефлексии над словом-образом, о-со-знание его триипостасной сущности…” (с. 6).
Итак, изучение философии русского слова должно быть обращено, по мнению В. В. Колесова, в сторону определенных культурологических установок. На внешнем уровне языка он выделяет коммуникацию, трансляцию и трансмутацию. Последнее понятие, как менее используемое нами, требует пояснения. Это “есть проявление нового знания в творчестве познания, оно устремлено от настоящего в будущее; основная фигура этой формы деятельности с языковыми знаками — ученый-новатор” (с. 11). В социологическом смысле В. В. Колесов выделяет три типа языка, которые как бы отражают его внешнюю сторону и, с другой стороны, высвечивают, так сказать, энергитические возможности самого слова. К ним он относит профанный тип (=естественный, необработанный язык, народная речь), профессиональный, или терминологический, язык, который “обслуживает определенные сферы деятельности” (с. 11), и сакральный, по мысли ученого, “замкнутый”, но в отличие от двух предыдущих типов он “в первую очередь определяется установкой на норму как образец высокого достоинства и авторитета” (с. 11—12).
Далее, по логике В. В. Колесова, это “триединство типов” дает и “триединство стиля”, и “триединство состояний языка” (с. 12). Главными, или как он пишет, “сущностными категориями, определяющими все проявления речи, являются система, стиль, язык” (с. 14). Как В. В. Виноградов, Б. А. Ларин и другие языковеды, ученый считает, что “именно стиль порождает смысл (создает текст)” (там же).
Обо всех этих пунктах он рассуждает в начальных главах первой части книги, вводя читателя в философию его (В. В. Колесова) понимания предмета, сообщая исходные термины и определения, на которых зиждется авторское осмысление обсуждаемой проблемы. Последние две главы этой части ‘Слово и знак’, ‘Слово и понятие’ нам показались более “концептуальными”, потому что именно их содержание и дает понять в какой-то мере онтологические основы философии языка, раскрываемой путем довольно оригинального и непростого инструментария ученого, вызывающего порой и дискуссионные вопросы.
Здесь автор продолжает свои рассуждения с неожиданной цитаты-воспоминания Ю. В. Рождественского, показывающей всю сложность и неоднозначность языкового преломления философских идей: “Когда-то на задорное: “Сознайтесь, слово-то знак!” — сказанное молодым коллегой, В. В. Виноградов вполне серьезно ответил: “Нет, слово — это символ” (с. 15). По мнению В. В. Колесова, положение слова в системе языка и языка в философии коммуникации не следует упрощать. Он вводит понятия иконический знак — “объект во всей его схожести с идеей “иконы”, замещая этот объект по сумме его значений”; индекс — “знак, указывающий на свой объект не сходством, как иконический знак, и не подобием, как символ, а согласно намеченным сущностным признакам, которые конвенционально определяются в процессе коммуникации” (с. 16), и говорит о том, что “по-видимому, невозможно обнаружить каждый тип знака в его чистом виде” (там же). Каково же положение словесного знака в системе символов языка? Ученый дает такой ответ: “В зависимости от семантической наполненности, ситуации употребления, происхождения и т. п. слово может выступать и как знак иконический (например, в отношении к этимону — “внутренней форме” слова), может выступать как индекс (например, междометие). Следовательно, — заключает он, — в историческом развертывании словесного знака возможны преобразования также и в уровнях знаковости, т. е. допустимы взаимные превращения форм в интересах семантики” (с. 17).
Еще один ракурс этой триады слово — символ — знак связан с другим вопросом. В. В. Колесов формулирует его следующим образом: “Важно различать оба родовых термина (гиперонима): слово языка и знак семиотики”. Как думает ученый, “знак имеет значение”, а слово составляет его (знака) часть; “многозначен знак, а не слово; говоря о многозначности слова, мы смешиваем слово и знак, часть и целое” (с. 18—19). Таким образом, слово в формулировке В. В. Колесова представляет собой “знак с его значением” и является “универсальной формой естественного языка, содержащей в себе множественную иерархию функций” (с. 20). Их обозначения, или реальное воплощение слова, выражено у автора рецензируемой книги следующими уровнями:
“Философский уровень осмысления слова есть logos,
идеологический уровень есть idea,
грамматический уровень семантики есть kategoria,
лексикологический уровень представления есть pragma,
лексикографический уровень его же есть lexis,
Прагматически обыденное употребление слова есть praxis” (там же).
Можно заметить, что эти идеи перекликаются и с суждениями современных ученых — языковедов Ю. Д. Апресяна, З. Н. Котеловой, Ю. С. Степанова, психолога А. Р. Лурия и др., полагающих, что форма выражения слова определяется способом воплощения его функций в конкретных ситуациях.
Но что же в этой связи мы можем отнести к отечественной традиции? Что является для нас важным здесь? По мнению В. В. Колесова, это “разграничение значения — у знака, и лексического значения — у слова” (с. 21). Он выделяет восемь основных путей экспликации лексического значения и “толкования” смысла знака. Первый осуществляется на основе “внутренней формы слова”. “…этот показатель, — пишет ученый, — помогает выявить и описать историческое развитие семантической доминанты слова, например, в сочетании *dvor- / *dvьr(ь) или *dom- / *dem(os)”. Второй действует при определении “семантических признаков калькированных слов”, например, терминов христианской этики типа милосердие, благодать, совесть. Третий реализуется при определении “исходной семантики производных слов”, например, домовой от значений ‘кров’, домовой и домовитый от значения ‘хозяйство’ и т. п. Четвертый путь установления значения словесного знака — “на основе сочетаемости слов в определенных контекстах, учета образной семантической валентности слова”. Здесь особое значение имеют системные отношения слова, его связь с другими словами в определенном контексте. В. В. Колесов приводит древнерусские параллели: домъ великий, въ кый домъ внидеть, где слово дом получает значение ‘здание’; въ домъ свои, в дому его, отчий домъ, где оно означает ‘(родной) кров’, и т. д. Пятый возможен “на основе системного соотношения семантики слов внутри лексико-семантической группы лексики (позволяет установить значимость каждого данного слова в парадигматическом ряду соответствий)”. Так, как полагает автор книги, группа “дом” — “двор” имела общее родовое значение ‘жилое помещение’, но различалась стилистически: “…слово дворъ использовалось в оригинальных древнерусских, а слово домъ в переводных и церковных текстах…”. Шестой происходит тогда, когда сталкиваются языковые механизмы “разнообразных стилистически ограниченных и экспрессивно выразительных коннотаций, которые своим наличием ограничивают пределы действия инвариантного значения слова…”. Седьмой предполагает наличие “системных отношений между омонимами (общая форма при различии значений) и синонимами (общее или близкое значение при различии формы), в приватных оппозициях, позволяющих попарно выявлять самые общие семантические признаки...”. Тот же домъ, как считает В. В. Колесов, был представлен различным следованием сем: ‘жилище’ — ‘здание’ — ‘семейное имущество’ — ‘хозяйство’ — ‘собственность’, но “в свободном употреблении вне устойчивых формул текста слово встречалось только со значением ‘хозяйство-собственность’, что и определяло его основное значение с XIII до XVII в (в древнерусском языке основным значением было ‘родной кров, жилье вообще’)”. И, наконец, последний, восьмой путь устанавливает значение слова при “категориальной укрупненности первоначальных лексических значений в связи с их выходом на грамматический уровень абстрактности…” (с. 23—25). Так представляются В. В. Колесову способы определения словесного знака (ср. также небезынтересные суждения о тексте как знаковом комплексе, высказанные Бахтиным (1997)).
Полезные для развития лингвистических идей мысли находим и в разделе ‘Слово и понятие’, особенно в части различия значения и понятия, которые при их внешнем сходстве имеют ряд существенных структурных оппозиций (подробнее см. с. 32—34). Промежуточный вывод, к которому приходит ученый, сформулирован в заключении: “…словесный знак, обозначая предмет, выражает понятие указанием на этот предмет. Тем самым понятие одной стороной соотносится с предметом номинации…, т. е. указывает на вещь, а другой — со знаком…, т. е. понятие выражено знаком” (с. 34). Здесь уместно приведена цитата из А. Ф. Лосева (1990, 41): “В слове и вообще нет ничего, в сущности, кроме фиксируемой в нем предметной сущности…”.
Последующие главы этой части книги обсуждают также смежные проблемы философии языка в концептуальном освещении. Здесь ученый прежде всего ищет ответ на вопрос: что такое слово? При этом автор стремится выйти за границу традиционности и замкнутости при объяснении указанного термина, разрабатывает свои подходы к объяснению данного явления и, подобно своим коллегам (напр., Н. Ю. Шведовой) выстраивает рассуждения вокруг “семантического развития” слова. В круг ученых, чьи идеи В. В. Колесов анализирует, вошли и крупные философы (Гегель, П. А. Флоренский, Г. Шпет, Н. А. Бердяев, М. Хайдеггер и др.), и лингвисты разных школ и поколений (К. Бюлер, H. R. Walpole, В. В. Виноградов, С. И. Карцевский, Ю. С. Степанов и др.). При определении слова, по мнению В. В. Колесова, “необходимо выйти за пределы самого слова, найти особую форму толкования, имеющую признаки рода в отношении к слову” (с. 47). Такой формой он считает предложение. Здесь же рассматриваются и другие составляющие концептосферы: значение образное и символическое, движение смысла, связь понятия и концепта и др. Вот, например, что он пишет об одном из явлений: “Концепт потому и становится действительностью речемысли, образно данной в слове, что существует реально, так же, как существует язык, фонема, морфема и прочие, уже выявленные наукой “ноумены” плана содержания, для всякой культуры жизненно необходимые. Концепт есть то, что не подлежит изменениям в семантике словесного знака, что, напротив, направляет мысль говорящих на данном языке, определяя их выбор и создавая потенциальные возможности языка-речи” (с. 64). Автор книги не случайно так много цитирует русских философов, особенно конца XIX — первой половины XX в. Именно им принадлежит открытие русской ментальности, формулировка и объяснение специфически русских проявлений характера. Поэтому такие слова-концепты, как свобода, счастье, судьба, жизнь для нас имеют особый лингво-культурный смысл (ср. в этом отношении статьи из Словаря русской культуры (Степанов 1997). В этой части даются и другие, математические и даже мистические постулаты семантики слова в оригинальной интерпретации В. В. Колесова (от прозы Д. Андреева до исследований Б. Раушенбаха).
Далее в главах 3—5 этой части автор продолжает исследовать семантическую и концептуальную природу слова. Приведем здесь только заголовки разделов: ‘Круги концептуального квадрата: определение десигната’, ‘Развитие десигната: цветной мир’, ‘Совмещение квадратов: энергия движения’ (гл. 3); ‘Предназначение слова’, ‘Предназначение концепта’, ‘Значение смысла’, ‘Значение стиля’ (гл. 4); ‘Семантический синкретизм’, ‘Имя — знамя — знак’, ‘Образное значение и метафорический перенос’ (гл. 5). Для нас показались весьма интересными не только философские рассуждения ученого, но и проведенная им цепочка “логического движения смысла лингвистических категорий”, показанные различия между уровнями смысла и значения, рассуждения о специфике модальности в древнерусском языке. Кстати, примечательны, по-моему, по лаконичности его тезисные выделения вроде: “особенности гиперонима: он нейтрален стилистически и является отвлеченно-общим по смыслу” или “чистой “семантики” в слове нет — она всегда стилистически окрашена” (с. 136); “смысл есть реализованный в содержательных формах слова концепт, данный в его отношении к предмету” (с. 137); “знак — вещен (так у В. В. Колесова. — О. Н.), слово — предметно, концепт — объективен в том смысле, что он является объектом (воссоздания) самого себя и для себя же — в форме предметно обусловленного слова и вещно представляемого знака” (140); “в каждой культуре всегда существует список действующих семантических синкрет, которые и составляют концептуальное ядро данной культуры” (с. 148); “изменялось не значение слова, т. е. не отношение знака к понятию, изменялся социальный и культурный контекст”; “образ во-ображ-ают, поскольку образ — это прежде всего пред-ставление”, и др.
Во второй части книги обсуждается развитие концепта. Ученый выделяет три этапа в формировании восточнославянской ментальности. Каждый из них, как полагает В. В. Колесов, имеет свои культурные парадигмы, свою символику, определяющую содержание концепта. Первый он связывает с принятием христианства и соответственно с перемаркиовкой социальных норм (“древнерусская культурная парадигма”); его символом стал Феодосий Печерский (с. 189). Второй этап “определяется перемаркировкой этических норм духовности с конца XIV в. — это формирование сознания, рождение идеала (духовный символ — Сергий Радонежский, эмблема — святая Троица, носитель этой парадигмы — Московская Русь)” (там же). И третий этап начинается с конца XVII в., с изменением социальных, духовных и языковых норм — “…в связи с новым отношением к проблемам познания; рождение идейности становится направляющим все потенции общества и государства движением мысли в новой культурной парадигме (ее духовный смысл многолик, ее эмблема неопределенна и многоименна, носителем ее является не государство, а общественная среда, часто находящаяся в оппозиции к власти)” (с. 190). Оценивая “концептуальную” ситуацию наших дней, В. В. Колесов с долей пессимизма говорит об остро ощущаемом распаде русской языковой ментальности, о некоем космополитизме, присущем глобальному обществу. Вот как он пишет об этом: “Многоуровневый характер современного литературного языка позволяет до времени скрывать многое, что можно было бы эксплицировать при первом же предъявлении. Высокий символизм словесного знака помогает “говорить молча” и “молчать громко” — с одинаковой безнадежностью что-либо понять. В высшей степени проявляется это сегодня, когда, пожалуй, весь мир живет в режиме “рит